Добавить в избранное


Рекомендуем:

Литературная сеть - поэзия, стихи, критика


Анонсы
  • Собачье сердце гл. 8 >>>
  • Сны и тени... >>>
  • Не отходи от меня... >>>
  • Какие-то носятся звуки... >>>
  • Очарованный странник ч. 15 >>>


Новости
Раздел - Лирика конца 19 века. >>>
читать все новости

Аудиокнига поэзии в mp3


Все записи и отзывы


Случайный выбор
  • Очарованный странник ч. 14  >>>
  • Очарованный странник ч. 10  >>>
  • Отзывы и пожелани посетителей...  >>>

 
Рекомендуем:


Анонсы
  • Какая грусть! Конец аллеи >>>
  • Собачье сердце гл. 2 >>>
  • Очарованный странник ч. 13 >>>
  • Очарованный странник ч. 5 >>>
  • Очарованный странник ч. 1 >>>






Очарованный странник ч. 18

Автор оригинала:
Николай Лесков

- Рассказала Груша мне, что как ты, говорит, уехал да пропал, то есть
это когда я к Макарью отправился, князя еще долго домой не было: а до
меня, говорит, слухи дошли, что он женится... Я от тех слухов страшно
плакала и с лица спала... Сердце болело, и дитя подкатывало... думала: оно
у меня умрет в утробе. А тут, слышу, вдруг и говорят: "Он едет!" Все во
мне затрепетало... Кинулась я к себе во флигель, чтобы как можно лучше к
нему одеться, изумрудные серьги надела и тащу со стены из-под простыни
самое любимое его голубое маревое платье с кружевом, лиф без горлышка...
Спешу, одеваю, а сзади спинка не сходится... я эту спинку и не застегнула,
а так, поскорее, сверху алую шаль набросила, чтобы не видать, что не
застегнуто, и к нему на крыльцо выскочила... вся дрожу и себя не помню,
как крикнула:
"Золотой ты мой, изумрудный, яхонтовый!" - да обхватила его шею руками
и замерла...
Дурнота с нею сделалась.
"А прочудилась я, - говорит, - у себя в горнице... на диване лежу и все
вспоминаю: во сне или наяву я его обнимала; но только была, - говорит, -
со мною ужасная слабость", - и долго она его не видала... Все посылала за
ним, а он не ишел.
Наконец он приходит, а она и говорит:
"Что же ты меня совсем бросил-позабыл?"
А он говорит:
"У меня есть дела".
Она отвечает:
"Какие, - говорит, - такие дела? Отчего же их прежде не было? Изумруд
ты мой бралиянтовый!" - да и протягивает опять руки, чтобы его обнять, а
он наморщился и как дернет ее изо всей силы крестовым шнурком за шею...
"На счастье, - говорит, - мое, шелковый шнурочек у меня на шее не
крепок был, перезниял [перегнил] и перервался, потому что я давно на нем
ладанку носила, а то бы он мне горло передушил; да я полагаю так, что он
того именно и хотел, потому что даже весь побелел и шипит:
"Зачем ты такие грязные шнурки носишь?"
А я говорю:
"Что тебе до моего шнурка; он чистый был, а это на мне с тоски почернел
от тяжелого пота".
А он:
"Тьфу, тьфу, тьфу", - заплевал, заплевал и ушел, а перед вечером входит
сердитый и говорит:
"Поедем в коляске кататься!" - и притворился, будто ласковый, и в
голову меня поцеловал: а я, ничего не опасаясь, села с ним и поехала.
Ехали мы долго и два раза лошадей переменяли, а куда едем - никак не
доспрошусь у него, но вижу, настало место лесное и болотное, непригожее,
дикое. И приехали среди леса на какую-то пчельню, а за пчельнею - двор, и
тут встречают нас три молодые здоровые девки-однодворки в мареновых
красных юбках и зовут меня "барыней". Как я из коляски выступила, они меня
под руки выхватили и прямо понесли в комнату, совсем убранную.
Меня что-то сразу от всего этого, и особливо от этих однодворок,
замутило, и сердце мое сжалось.
"Что это, - спрашиваю его, - какая здесь станция?"
А он отвечает:
"Это ты здесь теперь будешь жить".
Я стала плакать, руки его целовать, чтобы не бросал меня тут, а он и не
пожалел: толкнул меня прочь и уехал..."
Тут Грушенька умолкла и личико вниз спустила, а потом вздыхает и
молвит:
"Уйти хотела; сто раз порывалась - нельзя: те девки-однодворки стерегут
и глаз не спущают... Томилась я, да наконец вздумала притвориться и
прикинулась беззаботною, веселою, будто гулять захотела. Они меня гулять в
лес берут, да все за мной смотрят, а я смотрю по деревьям, по верхам
ветвей да по кожуре примечаю - куда сторона на полдень, и вздумала, как
мне от этих девок уйти, и вчера то исполнила. Вчера после обеда вышла я с
ними на полянку, да и говорю:
"Давайте, - говорю, - ласковые, в жмурки по полянке бегать".
Они согласились.
"А наместо глаз, - говорю, - станем друг дружке руки назад вязать,
чтобы задом ловить".
Они и на то согласны.
Так и стали. Я первой руки за спину крепко-накрепко завязала, а с
другою за куст забежала, да и эту там спутала, а на ее крик третья бежит,
я и третью у тех в глазах силком скрутила; они кричат, а я, хоть
тягостная, ударилась быстрей коня резвого: все по лесу да по лесу и бежала
целую ночь и наутро упала у старых бортей в густой засеке. Тут подошел ко
мне старый старичок, говорит - неразборчиво шамкает, а сам весь в воску и
ото всего от него медом пахнет, и в желтых бровях пчелки ворочаются. Я ему
сказала, что я тебя, Ивана Северьяныча, видеть хочу, а он говорит:
"Кличь его, молодка, раз под ветер, а раз супротив ветра: он затоскует
и пойдет тебя искать, - вы и встретитесь". Дал он мае воды испить и медку
на огурчике подкрепиться. Я воды испила и огурчик съела, и опять пошла, и
все тебя звала, как он велел, то по ветру, то против ветра - вот и
встретились. Спасибо!" - и обняла меня, и поцеловала, и говорит:
"Ты мне все равно что милый брат".
Я говорю:
"И ты мне все равно что сестра милая", - а у самого от чувства слезы
пошли.
А она плачет и говорит:
"Знаю я, Иван Северьяныч, все знаю и разумею; один ты и любил меня,
мил-сердечный друг мой, ласковый. Докажи же мне теперь твою последнюю
любовь, сделай, что я попрошу тебя в этот страшный час".
"Говори, - отвечаю, - что тебе хочется?"
"Нет; ты, - говорит, - прежде поклянись чем страшнее в свете есть, что
сделаешь, о чем просить стану".
Я ей своим спасеньем души поклялся, а она говорит:
"Это мало: ты это ради меня преступишь. Нет, ты, - говорит, - страшней
поклянись".
"Ну, уже я, мол, страшнее этого ничего не могу придумать".
"Ну так я же, - говорит, - за тебя придумала, а ты за мной поспешай,
говори и не раздумывай".
Я сдуру пообещался, а она говорит:
"Ты мою душу прокляни так, как свою клял, если меня не послушаешь".
"Хорошо", - говорю, - и взял да ее душу проклял.
"Ну, так послушай же, - говорит, - теперь же стань поскорее душе моей
за спасителя; моих, - говорит, - больше сил нет так жить да мучиться,
видючи его измену и надо мной надругательство. Если я еще день проживу, я
и его и ее порешу, а если их пожалею, себя решу, то навек убью свою
душеньку... Пожалей меня, родной мой, мой миленый брат; ударь меня раз
ножом против сердца".
Я от нее в сторону да крещу ее, а сам пячуся, а она обвила ручками мои
колени, а сама плачет, сама в ноги кланяется и увещает:
"Ты, - говорит, - поживешь, ты богу отмолишь и за мою душу и за свою,
не погуби же меня, чтобы я на себя руку подняла... Н... н... н... у..."
Иван Северьяныч страшно наморщил брови и, покусав усы, словно выдохнул
из глубины расходившейся груди:
- Нож у меня из кармана достала... розняла... из ручки лезвие
выправила... и в руки мне сует... А сама... стала такое несть, что терпеть
нельзя...
"Не убьешь, - говорит, - меня, я всем вам в отместку стану самою
стыдной женщиной".
Я весь задрожал, и велел ей молиться, и колоть ее не стал, а взял да
так с крутизны в реку спихнул...
Все мы, выслушав это последнее признание Ивана Северьяныча, впервые
заподозрили справедливость его рассказа и хранили довольно долгое
молчание, но наконец кто-то откашлянулся и молвил:
- Она утонула?..
- Залилась, - отвечал Иван Северьяныч.
- А вы же как потом?
- Что такое?
- Пострадали небось?
- Разумеется-с.

 

 
К разделу
Copyright ©Boris Lanin All rights reserved. Права на учебные материалы принадлежат Борису Ланину. Хрестоматийные материалы размещены для примера, если Вы заметили в них нарушение авторских прав, оставьте сообщение в гостевой книге.