Добавить в избранное


Рекомендуем:

Литературная сеть - поэзия, стихи, критика

http://ruall.com/marketing/7973-lyudi-plakatyi.html - RuAll.com

Анонсы
  • Собачье сердце гл. 8 >>>
  • Сны и тени... >>>
  • Не отходи от меня... >>>
  • Какие-то носятся звуки... >>>
  • Очарованный странник ч. 15 >>>


Новости
Раздел - Лирика конца 19 века. >>>
читать все новости

Аудиокнига поэзии в mp3


Все записи и отзывы


Случайный выбор
  • Отцы и дети. гл 8  >>>
  • Весь день она лежала в...  >>>
  • Не отходи от меня...  >>>

 
Рекомендуем:


Анонсы
  • Какая грусть! Конец аллеи >>>
  • Собачье сердце гл. 2 >>>
  • Очарованный странник ч. 13 >>>
  • Очарованный странник ч. 5 >>>
  • Очарованный странник ч. 1 >>>






Очарованный странник ч. 3

Автор оригинала:
Николай Лесков

- Не успел я, по сем облагодетельствовании своих господ, вернуться с
ними домой на новых лошадях, коих мы в Воронеже опять шестерик собрали,
как прилучилося мне завесть у себя в конюшне на полочке хохлатых голубей -
голубя и голубочку. Голубь был глинистого пера, а голубочка беленькая и
такая красноногенькая, прехорошенькая!.. Очень они мне нравились:
особенно, бывало, когда голубь ночью воркует, так это приятно слушать, а
днем они между лошадей летают и в ясли садятся, корм клюют и сами с собою
целуются... Утешно на все на это молодому ребенку смотреть.
И пошли у них после этого целования дети; одну пару вывели, и опять эти
растут, а они целовались-целовались, да и опять на яички сели и еще
вывели... Маленькие такие это голубяточки, точно в шерсти, а пера нет, и
желтые, как бывают ядрышки на траве, что зовут "кошачьи просвирки", а носы
притом хуже, как у черкесских князей, здоровенные... Стал я их, этих
голубяток, разглядывать и, чтобы их не помять, взял одного за носик и
смотрел, смотрел на него и засмотрелся, какой он нежный, а голубь его у
меня все отбивает. Я с ним и забавлялся - все его этим голубенком дразню;
да потом как стал пичужку назад в гнездо класть, а он уже и не дышит.
Этакая досада; я его и в горстях-то грел и дышал на него, все оживить
хотел; нет, пропал да и полно! Я рассердился, взял да и вышвырнул его вон
за окно. Ну ничего; другой в гнезде остался, а этого дохлого, откуда ни
возьмись, белая кошка какая-то мимо бежала, и подхватила, и помчала. И я
ее, эту кошку, еще хорошо заметил, что она вся белая, а на лобочке, как
шапочка, черное пятнышко. Ну да думаю себе, прах с ней - пусть она
мертвого ест. Но только ночью я сплю и вдруг слышу, на полочке над моей
кроватью голубь с кем-то сердито бьется. Я вскочил и гляжу, а ночь лунная,
и мне видно, что это опять та же кошечка белая уже другого, живого моего
голубенка тащит.
"Ну, - думаю, - нет, зачем же, мол, это так делать?" - да вдогонку за
нею и швырнул сапогом, но только не попал, - так она моего голубенка
унесла и, верно, где-нибудь съела. Осиротели мои голубки, но недолго
поскучали и начали опять целоваться, и опять у них парка детей готовы, а
та проклятая кошка опять как тут... Лихо ее знает, как это она все это
наблюдала, но только гляжу я, один раз она среди белого дня опять
голубенка волочит, да так ловко, что мне и швырнуть-то за ней нечем было.
Но зато же я решился ее пробрать и настроил в окне такой силок, что чуть
она ночью морду показала, тут ее сейчас и прихлопнуло, и она сидит и
жалится, мяучит. Я ее сейчас из силка вынул, воткнул ее мордою и передними
лапами в голенище, в сапог, чтобы она не царапалась, а задние лапки вместе
с хвостом забрал в левую руку, в рукавицу, а в правую кнут со стены снял,
да и пошел ее на своей кровати учить. Кнутов, я думаю, сотни полторы я ей
закатил, и то изо всей силы, до того, что она даже и биться перестала.
Тогда я ее из сапога вынул и думаю: издохла или не издохла? Сем, думаю,
испробовать, жива она или нет? и положил я ее на порог да топориком хвост
ей и отсек: она этак "мяя", вся вздрогнула и перекрутилась раз десять, да
и побежала.
"Хорошо, - думаю, - теперь ты сюда небось в другой раз на моих голубят
не пойдешь"; а чтобы ей еще страшнее было, так я наутро взял да и хвост
ее, который отсек, гвоздиком у себя над окном снаружи приколотил и очень
этим был доволен. Но только так через час или не более как через два,
смотрю, вбегает графинина горничная, которая отроду у нас на конюшне
никогда не была, и держит над собой в руке зонтик, а сама кричит:
"Ага, ага! вот это кто! вот это кто!"
Я говорю:
"Что такое?"
"Это ты, - говорит, - Зозиньку изувечил? Признавайся: это ведь у тебя
ее хвостик над окном приколочен?"
Я говорю:
"Ну так что же такое за важность, что хвостик приколочен?"
"А как же ты, - говорит, - это смел?"
"А она, мол, как смела моих голубят есть?"
"Ну, важное дело твои голубята!"
"Да и кошка, мол, тоже небольшая барыня".
Я уже, знаете, на возрасте-то поругиваться стал.
"Что, - говорю, - за штука такая кошка".
А та стрекоза:
"Как ты эдак смеешь говорить: ты разве не знаешь, что это моя кошка и
ее сама графиня ласкала", - да с этим ручкою хвать меня по щеке, а я, как
сам тоже с детства был скор на руку, долго не думая, схватил от дверей
грязную метлу, да ее метлою по талии...
Боже мой, что тут поднялось! Повели меня в контору к немцу-управителю
судить, и он рассудил, чтобы меня как можно жесточе выпороть и потом с
конюшни долой и в аглицкий сад для дорожки молотком камешки бить...
Отодрали меня ужасно жестоко, даже подняться я не мог, и к отцу на рогожке
снесли, но это бы мне ничего, а вот последнее осуждение, чтобы стоять на
коленях да камешки бить... это уже домучило меня до того, что я
думал-думал, как себе помочь, и решился с своею жизнью докончить. Припас я
себе крепкую сахарную веревочку, у лакейчонка ее выпросил, и пошел вечером
выкупался, а оттудова в осиновый лесок за огуменником, стал на колены,
помолился за вся християны, привязал ту веревочку за сук, затравил петлю и
всунул в нее голову. Осталося скакнуть, да и вся б недолга была... Я бы
все это от своего характера пресвободно и исполнил, но только что
размахнулся да соскочил с сука и повис, как, гляжу, уже я на земле лежу, а
передо мною стоит цыган с ножом и смеется - белые-пребелые зубы, да так
ночью середь черной морды и сверкают.
"Что это, - говорит, - ты, батрак, делаешь?"
"А тебе, мол, что до меня за надобность?"
"Или, - пристает, - тебе жить худо?"
"Видно, - говорю, - не сахарно".
"Так чем своей рукой вешаться, пойдем, - говорит, - лучше с нами жить,
авось иначе повиснешь".
"А вы кто такие и чем живете? Вы ведь небось воры?"
"Воры, - говорит, - мы и воры и мошенники".
"Да; вот видишь, - говорю, - а при случае, мол, вы, пожалуй, небось и
людей режете?"
"Случается, - говорит, - и это действуем".
Я подумал-подумал, что тут делать: дома завтра и послезавтра опять все
то же самое, стой на дорожке на коленях да тюп да тюп молоточком камешки
бей, а у меня от этого рукомесла уже на коленках наросты пошли и в ушах
одно слышание было, как надо мною все насмехаются, что осудил меня вражий
немец за кошкин хвост целую гору камня перемусорить. Смеются все. "А еще,
- говорят, - спаситель называешься: господам жизнь спас". Просто терпения
моего не стало, и, взгадав все это, что если не удавиться, то опять к тому
же надо вернуться, махнул я рукою, заплакал и пошел в разбойники.
 

 
К разделу
Copyright ©Boris Lanin All rights reserved. Права на учебные материалы принадлежат Борису Ланину. Хрестоматийные материалы размещены для примера, если Вы заметили в них нарушение авторских прав, оставьте сообщение в гостевой книге.